Выдержки из книги К.С. Станиславского (Алексеева)

"Моя жизнь в искусстве"

… Замечали ли вы, что в театральной жизни наступают долгие, томительные застои, во время которых не появляется на горизонте ни новых талантливых драматургов, ни актёров, ни режиссёров? Но почему-то вдруг, неожиданно, природа выбрасывает целую труппу, а к ним в придачу и писателя, и режиссёра, и все они вместе создают чудо, эпоху театра.
Потом являются продолжатели великих людей, создавших эпоху. Они воспринимают традицию и несут её следующим поколениям. Но традиция капризна, она перерождается, точно синяя птица у Метерлинка, и превращается в ремесло, и лишь одна наиболее важная крупинка её сохраняется до нового возрождения театра, который берёт эту унаследованную крупинку великого, вечного и прибавляет к нему своё новое. В свою очередь, и оно несётся следующим поколениям и снова на пути растеривается, за исключением маленькой части, которая попадает в общую мировую сокровищницу, хранящую материал будущего великого человеческого искусства. …


… Молодые актёры! Бойтесь ваших поклонниц! Ухаживайте за ними, если угодно, но не говорите с ними об искусстве! Учитесь вовремя, с первых шагов слушать, понимать и любить жёстокую правду о себе! И знайте тех, кто вам поможет её сказать. Вот с такими людьми говорите побольше об искусстве. Пусть они почаще ругают вас! …

… Однажды я оказался случайным свидетелем закулисной сцены в одном из московских театров, которая натолкнула меня на важные в нашем искусстве мысли и помогла мне понять (то есть почувствовать) ещё одну новую, всем известную истину. Премьер и герой труппы опаздывал на спектакль. Стрелка часов подходила к восьми, а его не было в театре. Известно, что доморощенные гении считают для себя унизительным являться в театр вовремя. Гения должны ждать! Стоит ли иначе быть им! Шик в том, чтоб опоздать. Помощник режиссёра бегал по театру, хватался за голову, звонил по телефону, ища знаменитость по городу. Актёры по уборным волновались, не понимая, что им делать: заканчивать свой грим или снимать его, чтобы готовиться к другой пьесе, для замены, так как он, очевидно, закапризничал. Но ровно в 7 часов 55 минут доморощенный гений удостоил приехать в театр. Все крестились и были рады: «спектакль состоится: он будет играть».
Раз, два, три – и гений одет, загримирован, при шпаге и плаще. Он знает своё дело! И все кругом восторгались:
«Вот это настоящий артист! Смотрите! Пришёл последним, а на сцене – первый! Учитесь у него, вы, молодые актёры!»
Но почему же не скажут доморощенному гению:
«Полноте, разве мы не понимаем, что не существует в мире человека, который от ресторана и неприличного анекдота может в пять минут перенестись в область возвышенного и сверхсознательного! Для этого нужен постепенный подход. Вспомните старика Сальвинии**! Из подвала сразу не шагнёшь в шестой этаж».
«А как же Кин*? – ответит вам доморощенный гений. – Помните, он также приезжает в последнюю минуту, и все ждали и волновались».
О, этот театральный Кин! Сколько вреда он принёс своим примером! Да полно, таков ли был на самом деле Кин, каким его рисуют в мелодраме? И если да, - то я не сомневаюсь в том, что он потому кричал и волновался перед спектаклем, что не успел к нему приготовиться: он зол на себя за то, что пьянствует в день спектакля. Творческая природа имеет свои законы, одинаковые для Кина и Сальвинии. Берите же пример с живого Сальвинии, а не с мёртвого Кина из мелодрамы среднего качества.
Но нет, доморощенный гений всегда будет копировать Кина, а не Сальвинии. Он всегда будет приходить за пять минут до начала, а не за три часа, как Сальвинии. Почему?
Причина проста: для того чтобы готовить что-то три часа в своей душе, надо иметь ч т о готовить. Но у доморощенного гения ничего нет, кроме его таланта. Он приходит в театр с костюмом в чемодане, но без всякого духовного багажа. Что ж ему делать в своей артистической уборной с пяти часов до восьми? Курить?Рассказывать анекдоты? Так это лучше делать в ресторане.
Чем объяснить эту нелепость и бессмыслицу: одни актёры приходят в театр за пять минут, другие, напротив, являются задолго до начала спектакля, повторяют механически текст роли, которую играют, тщательно одеваются, костюмируются, гримируются, боясь опоздать к началу, но при этом совершенно забывают о душе. Тело приготовлено, лицо загримировано, но спросите тех и других:
«Вы оделись и загримировались, но умыли ли вы, одели ли вы и загримировали ли вы вашу душу?»
Об этом мы думаем. Мы боимся опаздать к выходу, мы боимся выйти на сцену в беспорядке, с неоконченным туалетом и гриммом. но мы не боимся опоздать к началу процесса переживания роли и всегда выходим без всякой внутренней подготовки, с пустой душой, - и не стыдимся своей духовной наготы. Нам не дорог внутренний рисунок роли, который в своё время , при воплощении, естественно вылился во внешние формы сценического создания. Лишь только мы познали эту форму, мы зафиксиовали её в актёрских механических привычках, а о душе - главном смысле роли - забыли, и она от времени иссохла.